Петр Межирицкий. Читая маршала Жукова -
48 >
политических течений ХХ века кормчий повел судно, сбросив за борт штурманов
с их лоциями и обсервациями и не слушая впередсмотрящего. Тот, кто сразу
после съезда не поставил целью убрать Сталина, -- до того, как он начал
серию открытых убийств, их можно было предвидеть, если мыслить бесстрашно и
не прятать голову в песок, -- тот, кто стерпел принятие чрезвычайного
законодательства, обрек себя своей участи.
Несчастье в том, что не только себя. Но они, осознав себя обреченными,
далеко вперед уже не смотрели...
Съезд показал, что партия покорна воле генсека и полна энтузиазма,
которым, с его подачи, готова накачивать страну. И армия, потенциально
сильнейшая в мире, повиновалась вождю. Но армия ему нужна была агрессивная,
готовая к захватам. А верхушка РККА в лице ее командармов все еще
руководствовалась идеей несокрушимой обороны. Это был последний рубеж
неподчинения воле вождя, рубеж достаточно мощный, чтобы отсиживаться за ним
до какого-то удобного случая. Армия, последняя надежда пассивной оппозиции,
стала также последним оплотом независимого политико-стратегического
мышления. И порядочности, по строгим международным меркам.
И вот ведь еще что: армия в лице ее идеологического и стратегического
руководства следовала мирным прокламациям коварного сталинского
правительства всерьез. Впрочем, нельзя исключать, что военные на самом
верху, те, кто уничтожены были первыми, понимали удобство своего простодушия
и серьезного отношения к миролюбивым лозунгам и всяческим мирным
инициативам. В такой позиции было то неоспоримое преимущество, что вождь
никак не мог осудить ее публично. Оборонительная поза армии воспевалась в
стране и с международной точки зрения была неуязвима, а перевооружение ее
оправдано: если полезут, дать по зубам так, чтобы зубов не осталось.
Такая армия вождю не была нужна. (Нужна ли она была стране, показала
война.) Намерения Гитлера стали очевидны. Предстоял передел Европы, а он,