Петр Межирицкий. Читая маршала Жукова -
71 >
ничтожества Луи Арагона, начинавшего ярким сюрреалистом, почти равным
Элюару, а закончившего реалистом вполне серого свойства.
Судьба Примакова, люто ненавидимого Сталиным, была предопределена
давно.
И вот Шмидт, отпетая голова, отчаянный даже среди храбрецов Червонного
Казачества друг Примакова, соратник Якира, тот, кто всегда был впереди любой
атаки, командир первого в РККА танкового тяжелого дивизиона...
Верил Якир в его вину? В какую? Троцкист? Навестил в тюрьме, это на
грани реальности, но так было, Якир добился свидания, и герой из героев
Шмидт, кавалер четырех Георгиев, два ордена Красного Знамени, в жизни ничего
не боявшийся, слова не сказал другу Ионе?!
Влезть в шкуру Гутмана-Шмидта легче, чем в шкуру вождя. Будь ты хоть
трижды герой, а куда денешься, коли у тебя мать, или жена, замужняя сестра с
выводком детей... А, может, и вовсе по-простому ему сказали, шершавым языком
плаката: "Пикнешь -- друг-надежа твой тут и останется, по очереди на допрос
ходить будете". Что, невозможно? Не сломался Шмидт, трижды раненый на полях
Гражданской, дважды награжденный легендарный герой. Это ему посвятил свою
"Думу про Опанаса" Эдуард Багрицкий. Молчал Шмидт{22} и думал: "Ты,
друг-надежа, ты ж не дурак. Вот я перед тобой с запудренными синяками. Сам
видишь, с кем имеем дело. Поднимайся же, пока у тебя целый округ".
Не поднялся Якир. Далеко от Киева до Москвы. Чуть шевельнешься -- и
друзей твоих в расход. А Московский округ не расшевелишь, он не военный, он
полицейский, там-то уж давно все схвачено.
"Устранивший Сталина совершит благородное дело"{23}. Эти слова я
поставил было эпиграфом к книге. Слова, которые неловко произнести. Призыв к
убийству тирана.
И что же военные? Впрямь сговаривались?
Как уже замечено, военные не были ни однородны, ни едины. Большинство
тех, кто стал жертвой Сталина, вначале имели все основания не опасаться за