Петр Межирицкий. Читая маршала Жукова -
73 >
них нет ничего. Так что говорить можно -- и то гипотетически -- лишь об
использовании ситуации, подобной той, какая сложилась в начале войны. Если
даже после ужасающего головосечения 1937-1939 г.г. многие командиры
пренебрегли в канун войны сталинским запретом на повышенную
боеготовность{24}, то нетрудно представить действия таких ответственных
военачальников, какими были командующие пограничными округами Уборевич и
Якир. Не вступая в дебаты с кремлевским горцем и не запрашивая помощи,
они
распорядились бы наличными силами в соответствии с данными разведки,
координируя действия между собой. В таких условиях вождю оставалась лишь
роль наблюдателя. Чрезвычайная обстановка de facto не оставляла ему свободы
действий. И в этом просчет добросовестных западных ученых, вроде Дж.
Эриксона, считающих, что и живые командармы не отменили бы трагических
событий начала войны, ибо, дескать, у кормила все равно оставался Сталин.
Западные ученые в ментальности своей законопослушной и помыслить не могут о
непослушании. Но при живых командармах события на советско-германском театре
войны -- если бы она вообще началась -- развивались бы совсем по иному
сценарию. Армия не простила бы Сталину такого начала и ему не пришлось бы
обременять себя государственными обязанностями после чего-то, хоть отдаленно
напоминавшего Минский или Киевский котлы. Да и в самом начале, в истерике 22
июня, вождя некому было бы успокаивать и уговаривать вернуться к власти.
Возвращаясь к вопросу о заговоре, следует отметить, что единственное
подобие попытки организации его имело место в Киеве, из чего следует,
что
Якир был наиболее последовательным противником диктатора. Когда Геллер и
Рапопорт замечают, что Сталин всегда благоволил к Якиру, они основываются на
внешней стороне дела. Никто не находился в большей опасности, чем тот, кому
Сталин улыбался. Улыбался -- не значит благоволил. Если вождь по отношению к