Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
101 >
власти, сделалось нормой. И оказалось, что в лагере, где быстро
складываются дружба и добрая спаянность, где очень скоро выдают себя и
"отлучаются от огня и воды" стукачи, мы были более независимы духом.
Уже вне лагеря, на так называемой "воле", мне приходилось - самым
неожиданным образом - слышать от людей "интеллигентных", великих знатоков в
своей специальности, видных университетских фигур суждения, точь-в-точь
воспроизводящие расхожие пропагандистские доводы газетНых передовиц. И это
далеко не всегда было перестраховкой, осторожностью, а отражением
внушенного долголетним вдалбливанием, кулаком вколоченного признания
справедливости строя и его основ. Не то чтобы люди произносили
верноподданные тирады для вездесущих соглядатаев и мнящихся повсюду
подслушивающих устройств: начисто отвыкнув от критического осмысления, они
автоматически уверовали в повторяемое бессчетно.
Помню однажды, в тесном, отчасти родственном кругу, не веря ушам
своим, слышал, как пожилой профессор, известный классик и переводчик -
побывавший, кстати, в ссылке и потерявший брата в лагерях, - веско
высказывал соображения о спасительности однопартийной системы и опасностях
демократической много-голосицы. Он вполне серьезно ссылался на наши
"свободы" и намордники, надетые на трудящихся в странах капитала!
Оспаривать эти чудовищные для меня "истины" было бесполезно: такой
образ мыслей сделался частью мировоззрения. Тщетно было бы взывать:
"Очнись! Вглядись во все вокруг - где хоть проблеск свободной мысли? Намек
на справедливость, раскрепощение, исправление нравов? Решись, отважься,
откажись от добровольно надетых шор, дай себе волю судить непредвзято!" К
моему ершистому инакомыслию относились снисходительно, осуждали мягко, со
скидкой на пережитое: человеку-де досталось, пусть и несправедливо
(впрочем, находились упрекавшие меня за непокорный нрав!), он поотстал от