Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
15 >
чувствовать себя отчасти "ненавистным москалем", угнетателем и душителем
его народа. Хотя мне и незачем было, находясь с ним на одних нарах,
отмежевываться от советских жандармов, опустошавших цвет польской
интеллигенции и духовенства. С прошлым же обстояло сложнее.
Однажды в разговоре я упомянул о тетке своей, урожденной
Новосильцовой, - фамилии, столь же одиозной для поляков, как и Муравьев. И
убедился, насколько - более чем через полвека - свежи воспоминания о
карателях. Следы их грубых сапог навсегда оттиснуты в народной памяти.
Забываются подробности, точные факты, но общее ощущение недоверия,
опасливого неприятия, неуважения к потомку насильников сохраняется. Пан
Феликс заметно волновался, задетый за живое случайным упоминанием фамилии
сподвижника Муравьева-вешателя, неотделимо слитой со штурмом
Варшавы, с казаками, разведенными на постой по усадьбам польских
панов... Очень много лет спустя я встретил венгра, с гневным презрением и
неостывшей ненавистью поминавшего Николая I, душителя венгерского восстания
1848 года. Это было, правда, года через четыре после появления советских
танков на улицах Будапешта...
И я не уточнял своего отношения к романам Сенке-вича, пан Феликс
придерживался того же в разговорах э Пушкине. Любое прикосновение к
прошлому вело к пороховому погребу взаимных претензий и соперничеств,
способному взорваться и повести к разрыву. Я же ценил возникшую взаимную
симпатию и наши хоть и хрупкие, но искренние отношения, основанные на
одинаковости нравственных критериев.
Пан Феликс был перепуган, оскорблен и глубоко несчастен. Так и
чувствовалась его привычка к одиноким медитациям, к размеренному обиходу в
скромных стенах дома при костеле и к безграничному уважению прихожан. Мог
ли он когда представить себя в общей камере, среди грязи и матюгов, среди
людей чуждых и страшных! Хождение в уборную "соборне" оставалось для него