Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
16 >
пыткой... Он заливался румянцем, стыдясь под чужими взглядами справлять
нужду. А много ли находилось народу, достаточно милосердного, чтобы отвести
глаза от пана Феликса, наконец решившегося забраться с подобранными полами
сутаны на толчок! А тут еще надзиратель с порога уборной поносит "бар", не
умеющих оправиться по-солдатски...
Бедный, бедный пан Феликс! Как ни был он сдержан, в его рассказах
прорывалась тоска по канувшим бестревожным дням, по выхаживаемым им цветам,
украшавшим убранные комнаты и запрестольный образ Мадонны в алтаре. Как
беспомощен был этот старый холостяк, живший в оранжерейной обстановке,
созданной заботами служанки, наизусть знавшей его вкусы, слабости,
привычки! Этот взрослый ребенок целомудренно конфузился при малейшем
фривольном слове, не подозревал подвоха и насмешки в лицемерно почтительном
вопросе о вере, заданном заведомым хамом с тем, чтобы сказать сальность по
поводу Непорочного Зачатия.
И вдвойне, втройне трагически бедный и несчастный, если подумать, что
Бутырская тюрьма была лишь промежуточной ступенью между предшествовавшими
ей мытарствами по узилищам и дальнейшей тяжкой участью... Пан Феликс не
ведал сомнений - он искренне и безраздельно исповедовал свою веру, знал,
что жизнь его в руках Божиих. И это авось да и помогло ему перенести лютое
мучительство, доставшееся на его долю перед концом.
...Что за тоскливые, трудные воспоминания! И даже страшно, что я не
могу с уверенностью назвать фаМи-лию пана Феликса: Любчинский ли,
Любчевский... не помню уже! Так стирается бесследно память об отцах
Иоаннах, панах Феликсах... О тысячах подобных подвижников. Хотя именно они
не дают угаснуть огоньку, еще не окончательно поглощенному потемками...
Чтобы отключиться от чадной обстановки, не слышать дежурных грязных
анекдотов и похабщины, полнящих досуги обитателей камеры, пан Феликс учит
меня польскому языку. Я скоро начинаю сносно читать, улавливаю смысл: это