Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
17 >
нехитро для русского, знающего латынь. И мой учитель умиленно внимает
классическим периодам прозы Сахновского или Ожешко. В тюремной библиотеке
отличная коллекция старых польских книг - память о прошедших через Бутырку
партиях польских повстанцев, ссылаемых в Сибирь.
Пан Феликс нередко меня прерывает, чтобы поправить произношение, но
чаще, чтобы повторить какой-нибудь пассаж, подчеркнуть музыкальность и
благозвучие родного языка. Не удерживается, декламирует Словацкого,
увлекается.
- Впрочем, - спохватывается он, - ив русском языке есть очень красивые
слова. Например, "Спаситель", - и, воздав таким образом дань коим чувствам
россиянина, продолжает читать дальше.
Теснота, праздность, подспудно гложущая каждого тревога за свою
судьбу.... Они побуждают искать развлечений. А скудность возможностей родит
раздражение против тех, кто ухитрился устраниться - живет или делает вид,
что живет, какими-то своими интересами, отгораживающимися от тюремных
будней. Не каждый способен углубиться в книгу - и вид уткнувшегося в нее
человека вызывает у бесцельно слоняющихся по камере беспокойство, зуд. И
хочется помешать, затащить книгочея в общий круг. Авось легче станет, Когда
все до единого будут так же нудно ждать прогулки ли, бачков с баландой,
вызова ко врачу - одной из тех вех, какими метится нестерпимо длинный день.
Мимолетное раздражение и досада на счастливца, умеющего заполнить свое
время, перерастает в зависть. А она непременно ведет за собой целый хоровод
"добрых" чувств: озлобление, желание травить отгородившегося, карать за
попытку выделиться из стада. И вспыхивают перебранки и ссоры, дикие выходки
с вырыванием книги, расшвыриванием фигур с шахматной доски, а то и драки.
- Пше прошем, пшедошем, вшистко, пшистко, пан, дзинкую бардзо! Как
насчет паненок, пан ксендз? - забубнил около нас, кривляясь, один из самых
скучливых и непоседливых сокамерников, некто Загурский, немолодой одессит,