Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
18 >
привезенный в Москву на доследование по какому-то запутанному таможенному
делу. Он явно намеревался высечь хоть подобие развлечения из задирания пана
Феликса.
Сам Загурский, если не лежал на досках, уставившись в одну точку,
неприкаянно бродил промеж всех, дразня и приставая - впрочем, расчетливо,
чтобы не нарваться на резкий отпор. Книгу в руки он не брал никогда.
- Перестань-ка, Илья Маркович! Пан Феликс занят со мной, ему некогда.
Иди-ка лучше полежи перед прогулкой, - обратился я к нему миролюбиво, но
твердо. И Загурский, пробормотав еще что-то и для престижа постояв около
нас, отошел. Всполошившийся пан Феликс дрожащими руками листал книгу, ища
потерянную страницу.
По утрам ругань и ссоры возникают по всякому поводу. Зато под вечер
ослабевает напряженность ожидания возможных бед и подвохов, всегда
караулящих подследственных, на три четверти - случайных фигурок в крупной
политической игре верхов советской иерархии. И все становятся спокойнее.
Даже ищут дружелюбного общения.
Вызовы после поверки случаются редко. Увозимых на ночные допросы уже
отправили - это делается заблаговременно. Возвратились и побывавшие у
следователей - взъерошенные, на грани истерики или пришибленные и
опустошенные. Улеглось всегдашнее волнение, вызываемое поступлением
передач: кто-то еще размягченно переживает заботы домашних или друзей, кто,
наоборот, еще глубже погрузился в свою заброшенность. Обычное "отчисление"
в пользу "беспередачных" (отголоски артельных порядков политических в
царских тюрьмах, быстро заглохшие в советских) давно распределено и
съедено. Продолжают, отвернувшись от всех, оберегать свои переживания после
встречи с родными редкие счастливцы, получившие свидание.
В этот сравнительно тихий промежуток времени до отбоя можно услышать
серьезный разговор о себе, исповедь, непроизвольную жалобу... Словно и
сквозь старые тюремные стены проникают мягкость и задушевность вечерних