Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
21 >
старостой. Это накладывало кое-какие обязанности и наделяло известной
властью, сопровождаемой, как водится, привилегиями. Так, я разбирал
конфликты, назначал дежурных уборщиков, принимал новичков и отводил им
место на нарах. И - самое главное - служил посредником между коридорным
начальством и нашей братией. То есть Между двумя враждебными станами,
ведущими непрекращающуюся глухую войну. Мы отстаивали свои мифические
права, там придерживались тактики держания нас в страхе и превентивных мер.
Мне кричали в глазок: "Староста, почему шум после отбоя?", "Староста!
Захотел в карцер? Кто у тебя записку во двор кинул?" Или: "Еще раз увижу,
что у тебя в карты играют, не миновать тебе отсидки!"... Я стучал в дверь,
требовал пятнадцати минут прогулки, взять в станционар припадочного.
Доказывал, что ни карт, ни шума, ни драки не было. Эти перепалки с
надзирателями сильно укрепляли мой авторитет.
Перед сном я этаким осматривающим свои владения хозяином прохаживался
по камере - низкому сводчатому помещению шагов в двадцать длиной. Сплошные
нары, разделенные проходом шириной в два шага, настелены по прежним царским
подъемным койкам. Этих коек двенадцать, нас же наталкивалось в камеру около
пятидесяти человек. В горячие дни скапливалось и до семидесяти. И тогда
последующий отлив до "нормы" был как облегчение. Словно мы начинали дышать
свободнее.
Некоторое время в нашей камере находился худой и невзрачный человек
лет двадцати шести, одетый в дорогой, но сильно потертый костюм. Его
перевели сюда из внутренней тюрьмы, где он провел более трех месяцев.
Следствие по его делу было закончено. К концу дня он сникал. Неподвижный и
сосредоточенный, сидел на краю нар. Чем позднее становилось, тем более
проступала его напряженность. И когда как-то среди ночи всех разбудили
крики и шум борьбы в коридоре - кого-то, как объяснил бывалый уголовник,
повели на расстрел, - с ним случился обморок.