Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
24 >
конец, в нем разливался ужас. К ночи он подступал вплотную, брал за горло.
И чтобы заглушить его, Лева искал слов ободрения, в какие мог бы на
мгновение поверить, собеседника, который бы отвлек от прислушивания к тому,
что происходит в коридоре.
Прижавшись ко мне, точно ища укрытия, Лева говорил вполголоса,
сбивчиво и торопливо. Его сотрясала дрожь. Он не мог справиться с
прыгающими губами и смолкал. Ожидание вызова на казнь, подробности которой
он узнал в тюрьме, не отпускало Леву, не давало забыться в разговоре. Я
обнимал его за плечи, старался уверить, что крупные хищения не непременно
ведут на эшафот; говорил, что его могут простить, чтобы воспользоваться
необычными его способностями, направив их уже на пользу государства. Но
слушал он плохо. Его занимала только тишина за дверью камеры.
Я оставлял его и шел на свое место. Долго не засыпал. Что-то от
страхов этого пойманного мошенника передавалось и мне. Приготовленность к
возможности быть приговоренным к "вышке" жила в те времена в любом
человеке, трезво оценивающем принципы диктатуры пролетариата, утвердившие
законность террора, уничтожения заложников, массовых казней. Да и участь
Левы терзала воображение, пусть он своими руками себе ее уготовил. Он не
был стяжателем. Деньги сами по себе его не занимали. У него их было намного
меньше, чем у сообщников: он их расшвыривал и раздаривал. У Левы не было
вкуса к тратам и приобретательству. Это был игрок. Азартный, способный
зарваться, черпавший упоение в риске. Быть может, испытывавший гордость
создателя головокружительных, неуязвимых благодаря строгой логике
построений и комбинаций, наслаждавшийся вдобавок сознанием единоборства с
махиной целого государства...
Я все взглядывал на жалкую фигурку сокрушенного игрока, продолжавшего
маячить над распростертыми, накрытыми всякой одеждой спящими. Лева не ре"
шалея лечь и был глух к окрикам надзирателя. Он ждал...