Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
25 >
Его скоро увели. Однако милостиво: днем. Именно это обстоятельство на
миг его обнадежило. Он сравнительно спокойно собрался и нашел в себе силы
подойти проститься. Я пожал его горячую, влажную руку, избегая смотреть в
побелевшее лицо...
Глава
ВТОРАЯ
Я странствую
Общая камера не меньше одиночного заключения приучает ух.одить в себя,
в свой воображаемый, мир.. Туда погружаешься так глубоко, что начинаешь
жить вымышленной жизнью. Отключившись от окружающего, ра.ссудком и,
сердце.м дереживаешь приключения, уже не подвдастные твоей воде. Это, род
сновидений, но без. их нелепостей и провалов и, как они, бесплодных.
И все же это - чудесное свойство. Для заключенного - дар Провидения.
Воображай себе невозбранно - солнечный мирный край, ласковое море, музыку,
стол, за которым дорогие для тебя лица, или трибуну, откуда кто-то - может
быть, ты - неопровержимо доказывает гибельность злых путей... Можно
пережить целый роман...
Быв потревоженным и возвращенным к действительности, я спешил
вернуться к порванной цепочке грез. И вновь оживали знакомые лица,
прерванные отлучкой разговоры, общения, милые сцены...
И когда позади уже накопилось много тюрем, пересылок, лагерных
землянок и бараков, я умел покидать их в любое время - среди камерного
неспокойства, на тюремном дворе, у костра на лесосеке. Я переставал видеть
то, что было перед глазами, слышать шум и уходил в свои вольные пределы.
Нередко сочинял длинные обращения к человечеству - мне казалось, с каждым
годом я могу сказать нечто все более серьезное и нужное, почерпнутое из
познанной изнанки жизни. Я бился над рифмами, низал строки статей.
Со временем все меньше заглядывал в будущее, а обращался к
воспоминаниям. Прокручивал ленту назад, по примеру Аверченко, задерживаясь
на отдельных вехйх.