Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
26 >
В те четыре или пять месяцев, что я провел в Бутырской тюрьме в двадцать восьмом году - сначала в камере, потом в больничной палате с ее целительной тишиной, покоем и малолюдством, - меня более всего занимал первый год революции, начало его, за которое успело проклюнуться и навсегда угаснуть столько надежд.1917 год. Весна. Я готовлюсь поступать в университет, и ничто не занимает меня более записок Цезаря: "Gallia est omnis divisa in partes tres" [Галлия поделена на три части (лат.)], - да еще выучиваемых, зазубриваемых наизусть "Метаморфоз" Овидия. Я до сих пор могу отбарабанить, уже не помня смысла иных слов: "In nova rert animus mutatas dicere formas"... [Я расскажу о воплощении в новые формы (лат.)] Ежедневно погружаюсь в дебри латинской грамматики с приходящим ко мне репетитором, неулыбчивым и строгим. Он - в неизменной черной паре с высоким тугим крахмальным воротничком. От него исходит какой-то стойкий запах, не вполне подавленный ароматом бриолина, щедро умастившего его гладко зачесанные прямые Волосы. Мой респектабельный ментор заканчивает духовную академию и всеми помыслами принадлежит теологии. Но латынь любит истово. И декламирует без конца римских поэтов, восторгаясь "Медными звуками". Будущий богослов и меня заразил своим преклонением перед языком "высокой классики". Я с разгона учил и запоминал много больше требовавшегося по программе. Торжественные периоды Цйцероновых обличений и заклинания Катона Старшего заслоняли занятия в Тенишевском училище, последний, шестнадцатый семестр которого я заканчивал. Учился-то я всегда без особого рвения - разве по легко дававшимся мне языкам и истории добывал хорошие отметки, - тут же вовсе остыл к наукам, далеким героических образов Древнего Рима. Впрочем, порядка и строгостей уже не было и в стенах моего модного училища. За считанные недели оказались расшатанными и рушились школьные