Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
35 >
еще не приобщившись к миру богемы, стал заранее познавать ее нравы.
Его дела в студии, кстати, шли отлично. Он уже считал себя питомцем
Академии. Надолго исчезали из дома пожилая наша кухарка и шустрая
горничная. Очереди у булочных - хороший предлог для отлучек. Неметеные
пыльные улицы Петрограда в начале этого лета стали подлинным клубом, где
праздная за отъездом господ прислуга, отмененные дворники и пропасть
досужего люда на все лады толковали и перетолковывали вороха новостей и
слухов, щедро просыпавшихся на столицу.
Я был настроен серьезнее брата (его вдохновляли натурщицы, меня -
доблести римских консулов) и усидчиво занимался за своим столом или рылся в
шкафах отцовской библиотеки. Изредка гулкую тишину пустой квартиры нарушало
пронзительное дребезжание телефона - тогдашние аппараты трещали на манер
старинных будильников. Звонили знакомые и родственники - все сообщали об
отъезде. "Передай маме или папе, что мы уезжаем туда-то тогда-то"...
Вечером я докладывал отцу: Ефремовы или Игнатьевы просили дать им знать в
Новочеркасск, когда и куда мы соберемся; снова звонили от бабушки - она все
же решилась переехать "на время" к младшей дочери в Орел; такие-те обнимают
и надеются на скорую встречу в Париже... Начинался великий исход российской
интеллигенции за рубежи ощетинившейся отчизны...
Отец, и без того расстроенный и утомленный - заводы замирали и
администрация была бессильна остановить развал, - выслушивал меня молча и
спешил уединиться в своем кабинете. При каждом таком бегстве он падал
духом. Его мучило, хоть он и не признавался, что он отказался укрыть семью
от грядущих превратностей. Прав ли он, что не едет за границу?
Особенно поразило отца внезапное решение эмигрировать нашего
домовладельца Николая Степановича Цвылева, его приятеля с отроческих лет.
Тот принадлежал к старинному роду богатых новоторжских купцов, с которыми
отец состоял в дальнем родстве по материнской линии. Едва ли не каждый