Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
36 >
вечер они играли в винт, большей частью у Николая Степановича, благо мы
жили на одной лестнице.
Мне никогда прежде не приходилось видеть отца таким удрученным и
озабоченным, как в день, когда его друг объявил, что "собрался бежать, пока
нас тут всех не перерезали". Отец долго потом ходил мрачным и молчаливым.
Тучи вокруг сгущались. В начале июня семнадцатого года этого нельзя
было не ощущать, особенно в Питере, уже раскипевшемся и забурлившем всеми
выплеснувшимися наружу страстями. В стрельбе на Невском можно было
различить призрак грядущей гражданской смуты. Именно тогда отец принял
ничего не разрешающее половинчатое решение: перевел в иностранный банк
часть своего состояния. Но покинуть Россию не решился...
Ах, кабы Волга-матушка да побежала вспять да кабы можно было жизнь
сначала начать!
Я лежу на своих досках, тесно ужатый с двух сторон соседями, и гадаю:
как бы обернулась жизнь, последуй отец совету своего друга-банкира?
Идет одиннадцатый год революции. Многое определилось. Многое утрачено
безвозвратно. Есть ли приобретения? Разве горькое удовлетворение по поводу
оправдавшихся ожиданий: раскаиваться в своем неприятии "октября" не
приходится - все обернулось именно так, как предчувствовалось тогда, при
виде первых начиненных мстительной ненавистью людских потоков, заливших
проспекты Петрограда... Поманив мужиков землей и призывом "Обогащайтесь!",
уверив пролетариат, что он сам - власть (а раз так, то какие протесты?),
спаянные круговой порукой правители стали лихорадочно расправляться с
возможными конкурентами. Внушив страх, покорность и немоту, развязали себе
руки для экспериментов. Да, это все виделось и тогда, сквозь мишуру слов о
новой, какой-то особой свободе и демократии в пролетарском государстве.
Члена Думы Половцова, владевшего стихом и написавшего политическую
сатиру - поэму о дуре Федоре, распустившей уши на сладкие посулы, - давно