Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
38 >
беззащитную семью, вспоминались упущенные возможности. Мучили страхи за
нашу участь. Мы не переписывались - боялись выдать отцовский адрес, и он
мог вообразить любые беды. Как бы легче было ему, знай он, что нас, и в
самом деле неприспособленных, растерявшихся - Всеволод и я оказались
опорой, кормильцами младших сестер и братьев, восьмидесятилетней бабушки,
привезенной к. нам после тяжких мытарств, матери, всю жизнь прожившей
огражденной от забот, - знай он, что нас опекали знакомые мужики! Те самые,
что приходили к нему со своими нуждами и бедами, помнили его с детства,
водили на охоту, наконец, служили у него на усадьбе. Мужики, уважению к
которым он учил нас с детства и доверием которых гордился...
Какой-нибудь задиристый и взбалмошный Иван Архипов, старый волчатник
Христофор или" молчаливый длиннобородый Самойло, прежний конюх, заходили к
нам как бы невзначай, по пути в лес или в лога, чтобы не приметили новые
власти. И, расспросив барыню о. здоровье, задержавшись по этикету за
спотыкливым разговором, уже прощаясь, в последнюю минуту, неловко вынимали
из-за пазухи или кузовка завернутые в тряпицу хлеб, кусок солонины или
рыбину, яйца, банку меда, совали, спесняяеь, кому-нибудь иа детей: "Нате-ка
деревенского гостшщаЬ. - и торопились уй.ти.
Чаще мужики присылали своих баб с меркой картофеля или мукой. Бабы
сокрушались открыто: "И какая вам жизнь пришла! Хлеба доеыта не стало!" И
мать, как ни держалась, плакала. Должно быть, не только растроганная, но и
от горького сознания, что всегда была предубеждена против мужиков: она всю
жизнь боялась деревни... -
И не передать, до чего было дорого тогда это сочувствие, прорывавшее
замыкавшееся вокруг нас кольцо недоброжелательства и отчуждения.
Отец об этом не знал, хотя верил в прочность своих добрососедских
отношений с окрестными деревнями. Должно быть, надеялся, что. "свои" мужики
не обидят. Но знал он и то, что они. от власти не защита. Да и время