Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
43 >
тянулись по правому берегу Осу-ги с ее глубокими плесами и заросшими
утиными заводями. Мохнатые непроницаемые опушки, светлые, залитые солнцем
сосновые боры, густые темные ельники, веселые березовые рощи... А какие
укромные, говорливые родники прятались в тихих ложках! Что за чистая,
студеная вода бежала по разноцветным, сверкающим камушкам... В светлые
майские дни осинники и разнолесье полнились голосами птиц. Отец знал, как
поет каждая пичуга. Мог рассказывать о любом цветке и травке...
И мне представлялось, что в родных деревенских местах душа у отца
распахивалась шире. В каждодневное существование вливались тепло и покой
узнанной с детских лет деревенской жизни. Она же рисовалась ему прибежищем
и исходом в роковые месяцы семнадцатого года. Отправив семью в деревню,
отец, подавленный грозным оборотом дел в столице, приехал туда и сам.
"Переждать бурю в тихой гавани" - так, вероятно, рисовалось ему отсиживание
в имении, - пока бушуют яростные городские стихии. И вынужденное бегство
оттуда было для отца окончательным крушением, утратой веры в ценность и
правду своих идеалов: он мог убедиться, что в день испытаний оказался не в
одном стане с дорогим ему крестьянским миром, а отнесенным к его врагам.
Отец, я не сомневаюсь, до последнего своего часа считал мужиков,не
враждебными ему лично, а жертвами искусной пропаганды, манившей немедленной
раздачей земли и обогащением за счет буржуев. И все же он должен был
переживать горчайшее разочарование. Не мирных и обходительных земских
деятелей, сельских врачей и учителей, посвятивших себя деревне, послушались
мужики, не им поверили. А слепо и безрассудно потянулись за теми, кто
больше сулил, звал мстить и "грабить награбленное".
Как и значительная часть старой русской интеллигенции, отец более
всего ценил непопранное человеческое достоинство, право свободно мыслить. И
в старых порядках отвергал прежде всего ущемление этого права,