Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
51 >
остальном, возможность элементарно порядочно себя вести, сохранить подобие
человеческого облика!
Но что бы ни ожидало впереди, я при вызове на этап испытывал известное
удовлетворение: признан политическим противником - не какой-нибудь
проштрафившийся чиновник или схваченный за руку растратчик... Я могу и
дальше прямо смотреть в глаза людям. Меня беспокоило, что значусь я
осужденным по двум статьям: контрреволюционной - за агитацию - вполне меня
устраивавшей; и по одному из пунктов 59-й, слывшей в обиходе бандитской;
пункту, предусматривающему "незаконное хранение валюты". Основанием
послужили отобранные у меня при аресте доллары, какими выплачивали мне в
посольстве жалованье. Не бросит ли это, думалось мне, там, на Соловках, на
меня тень в мнении "своих" - чистокровных контриков?
Если уж совсем глубоко разбираться в причинах приподнятого настроения,
с которым я собирался на свой первый этап, надо сказать об испытываемом на
воле неотступном чувстве пригнетенности, подспудной тревоги, переходящей в
ожидание беды. Настораживали новости и слухи, взгляды встречных, всюду
мерещились соглядатаи. Выбивали из колеи аресты знакомых и газетные глухие
сообщения о "раскрытых заговорах". Суживались и рамки жизни: теснили
"чистки", становилось трудно прописаться, выбрать работу. Анкеты все глубже
всвер-ливались в твою генеалогию, связи, занятия. Словом, чувствовал себя
просвечиваемым и подозреваемым. Был окончательно задушен голос церкви,
совершенствовались намордники, надетые на печать, сцену, суждения, юмор.
Впоследствии стало очевидным: освобождаясь из лагеря, попадаешь из
ограниченной зоны в более просторную. Но тогда, в двадцать восьмом году,
это было еще не вполне отчетливым предчувствием. И пусть я еще не был
беспросветно затравлен, взнуздан, одурачен и обезличен, как с тридцатых
годов, все же имел основание считать: променяв московское свое
существование на Соловки, теряю не так-то много. И даже избавляюсь от