Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
61 >
На палубе, кроме нас, нет никого, и Литвшгенко замолк. Сидит, не
шелохнувшись, с закрытыми глазами. Разумеется, он болен: мешки под глазами,
отечное лицо, дряблые щеки. Три месяца назад это был румяный здоровяк.
Поговорить с ним? Отклонить от затеянной безвыигрышной затеи? Но с первых
моих слов он начинает плаксиво причитать. А обстановка слишком
исключительна, чтобы долго хлопотать о судьбе этого горюна.
Боже мой! Облитая солнцем гладь моря, свежий его запах, наносимый
ветром, легким и ласковым... Вереница мягких сверкающих облаков, улегшихся
у самой воды. Крупные чайки лениво машут крыльями, летят рядом, так близко,
что различаешь всякое перышко... Простор, воля! Корабль идет плавно и
бесшумно, скользит по бесконечной равнине, оставляя позади белеющую пеной
дорогу, не исчезающую, сколько хватает глаз. День жаркий, но от воды тянет
прохладой. И все вокруг - свет, тепло, тишина - охватывает, словно
ласковыми руками, баюкает, врачует...
Но язвит душу память о бараке и его грязи, о стойкой пронзительной
вони скученных тел, заношенного платья и давленых клопов. Вечной зарубкой
на сердце - память об измученных, распухших от укусов лицах, о подростке с
крепко закушенной губой и размывшими кровь на лице слезами... Память о
конвоирах, ударами приклада наотмашь - куда попадет! - подбадривающих
выводимых за зону арестантов. Об "убитых при попытке к бегству"...
...С настойчивостью отчаяния приступал этот паренек к нарядчику. Я
прислушался. И всего-то вымаливал он разрешение идти на работу с другой
партией! Не взлю-бил его конвоир и, если отправят на работу с ним, -
застрелит. Не перевели. Как бедняга ни втискивался в середину строя, ни
хоронился, конвоир таки подкараулил, когда тат неосторожно отделился за
нуждой. И застрелил - в двух шагах от строя. При повытке к бегству,
разумеется...
Только что оставленный подлый и грязный - ничего возвышенного - ад не