Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
70 >
дьявольское в любом новшестве. Мы все были для него пришельцами, несшими
гибель его святыне.
В церкви, освещенной огнями паникадил и лампад, тесно. Слова и напевы
тысячелетней давности, покрои риз и облачений заповедан Византией. Кто
знает - не надевал ли эту самую епитрахиль или фелонь Филипп Колычев,
соловецкий игумен, а потом - митрополит Московский и всея Руси, задушенный
Малютой в Отрочь-ем монастыре в Твери? Нет ли в этой преемственности и
незыблемости отпечатка вечной истины? Какие неисповедимые пути привели
столько православного духовенства сюда, в сложенную из дикого камня
твердыню россиян на севере - седую соловецкую обитель? Не воссияет ли она
отныне новым светом, не прославится ли вновь на длинную череду столетий?
Эти мысли тревожат сознание - веришь и сомневаешься... Отрадно бы
обрести опору в трудной жизни - не стояла ли некогда и не выстаивала ли
Россия на твердой вере? Или все не так, а попросту - поток революции смыл и
похоронил старую Россию, а церковь словно уцелела, вот и родилась иллюзия,
что она способна, как дуб, выстоять в любое лихолетье?..
Прервалось пение на клиросах. Старческий, слегка дребезжащий голос
призывает молиться за "страждущих, плененных и сущих в море далече". При
этих словах к горлу подступает комок. Да, да, именно про нас: плененные,
кругом плещет студеное Белое море... "Придите ко мне все труждающиеся и
обремененные, и аз успокою вас..." И эти слова заставляют тянуться к некоей
благодатной и всемогущей силе, способной защитить, укрыть от захлестнувших
мир зла и насилия.
Эти короткие, как приступ головокружения, минуты умиления сменяются
возвращением к трезвой оценке бытия... К евангелию в потемках церкви сквозь
притихшую толпу пробирается, набожно крестясь, комендант пересылки Курило,
целует образки на переплете,..
Службы были долгими. Мы выходили из церкви, когда вокруг уже лежал
светлый покой летней беломорской ночи. В необычном освещении ряды