Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
90 >
перехода на рельсы жизни после трехнедельного соскальзывания в тупик
смерти, уже не хватит духа вновь с них сойти... Не поддались лишь староста
мусаватистов и несколько его ближайших друзей. Мы с Георгием пытались их
уговорить.
- Я решил умереть, - твердо сказал нам староста. - Не потому, что
разлюбил жизнь. А потому, что при всех обстоятельствах мы обречены.
Большинство из нас не переживет зиму - едва ли не у всех туберкулез.
Оставшихся все равно уничтожат: расстреляют или изведут на штрафных
командировках. На какое-то время спасти нас мог бы перевод в политизолятор.
Да и то... Мы и на Соловки-то привезены с тем, чтобы покончить с остатками
нашей самостоятельности. В Баку мы для них реальные и опасные противники...
Но не стоит об этом. Мы и наши цели слишком оболганы, чтобы я мог коротко
объяснить трагедию своего народа... - Он закрыл глаза и долго молчал. На
осунувшемся его лице мы прочли волю человека, неспособного примириться с
отвергаемыми совестью порядками. - Так уж лучше так, не сдавшимся!
Напоследок он пошутил:
- Я потребовал перевода с острова... в солнечную Шемаху! Случится мимо
ехать - поклонитесь милым моим садам, кипарисам, веселым виноградникам...
Прощайте, друзья: таких русских, как вы, мы любим.
Я не помню имени этого героя азербайджанского народа, хотя не забыл
его черты: высокий, смуглый красавец с открытым лбом над густыми бровями и
умным внимательным взглядом. Знаю, что был он европейски образован, жил в
Париже и Вене.
Вскоре после прекращения общей голодовки его и трех оставшихся с ним
товарищей увезли в бывший Анзерский скит, обращенный в штрафное отделение.
Все они там один за другим умерли - староста на пятьдесят третий день
голодовки. Говорили, будто их пытались кормить искусственно и кто-то из них
вскрыл себе вены... Остальные мусаватисты рассосались, потонули во все
растущей массе заключенных. О них не стало слышно.
Спустя несколько месяцев дал знать о себе Махмуд. Я ходил к нему в