Олег Васильевич Волков. Погружение во тьму -
91 >
Савватьево, где какие-то доброхоты устроили его на молочную ферму
учетчиком.
В последний раз, что я его навестил, он, словно предчувствуя, что
больше встретиться нам не суждено, проводил меня довольно далеко. Мы шли по
укатанной лесной дороге, над головой плыли низкие грузные тучи, то и дело
сыпавшие колючей снежной крупой, тут же таявшей на земле, - стояли темные,
ненастные октябрьские дни. Махмуд вспоминал теплую карабахскую осень,
просвечивающие на солнце грозди винограда, соседок, собравшихся в его доме
перед праздником, чтобы помочь перебрать рис для плова... Он крепился,
поддакивал высказываемым мною надеждам: "Не может быть, чтобы не
пересмотрели приговор, так долго продолжаться не может!" - и зябко
засовывал руки поглубже в рукава овчинной шубенки. Шел Махмуд медленно,
чтобы не задохнуться. Мы на прощание обнялись, и я ощутил под руками птичью
хрупкость его истощенного тела.
Оглядываюсь на мою длинную жизнь - я это вписываю в 1986 году - и
вспоминаю случаи, когда я чувствовал свою вину русского из-за
принадлежности к могучему народу - покорителю и завоевателю, перед которым
приходилось смиряться и поступаться своим, национальным. Так было в
некоторые минуты общения с паном Феликсом, много спустя - при знакомстве с
венгерским студентом. Но особенно, когда развернулась перед глазами
трагическая эпопея мусаватистов: словно и я был участником насилия над
слабейшим!..
Подходили к концу темные месяцы моей первой соловецкой зимовки. Солнце
стало дольше задерживаться в небе, подыматься выше, и в наши будни проникли
предчувствия весеннего оживания: словно с открытием навигации и
освобождением острова ото льдов и в судьбах заключенных непременно
произойдут какие-то сдвиги. И уж, разумеется, в добрую сторону. В
пустовавшем зимой сквере между Святительским и Благовещенским корпусами