Зоя Ивановна Воскресенская. Сердце матери -
24 >
- Когда мы за грибами пойдем? - спросила Аня, страстная грибница.
- Денька через два. Самая пора маслятам. В бор пойдем, сосны там
прямые, словно свечки стоят, под ногами мох, как перина.
Дождь действительно закончился быстро.
- Я вас через Ушню провожу, - сказал дед. - После дождя река бурливая,
не ровен час, душегубку опрокинет.
Саша разулся.
- Я пойду босиком, а ты в лодке мои сухие сандалии наденешь, - сказал
он сестре.
Аня попыталась возражать, но Саша сумел убедить, что это устраивает
именно его - походить по мокрой траве босиком...
Карпей и Саша вели лодку против течения. Густые заросли ивняка сменил
сосновый бор, звонкий, как гусли. Дождя здесь не было, но парило, пахло
смолой и земляникой. За лесом раскинулось поле, а через него пролегал
Владимирский тракт.
Карпей вгляделся в пыльное марево и велел Саше подгребать к берегу.
По Владимирской дороге медленно двигалась группа людей.
- Святая Владимирка, людскими косточками мощенная. - Карпей снял
картуз, перекрестился. - Сколько каторжников по ней в Сибирь прогнали!
Тыщи. Не многие обратно воротились... Гляньте, как они скованы промеж себя.
Каторжан было двенадцать человек, шли они по двое в ряд. Между обоими
рядами покачивался железный прут, и к нему прикованы цепи от наручников.
Люди двигались по дороге, как серые тени, едва отличимые от пыльного
тракта.
Аня и Саша, сцепившись за руки, в молчании следили за этой процессией,
пока она не скрылась в лощине.
- Страшно как, когда живых людей железными цепями сковывают! - Аня не
сдерживала слез.
Карпей вытер ладонью вспотевший лоб, надел картуз.
- Я, девочка, видел виды и пострашней...
Он присел на корму, вынул из кармана берестяную табакерку.
- Не забыть мне одного утра. Осенью это было. Шел я на охоту, шел по
этой самой Владимирке и уж хотел в лес своротить, вижу - вдали пыль
клубится. Партию ведут. Пригляделся - нет, не арестанты. Больно мелкий