Зоя Ивановна Воскресенская. Сердце матери -
64 >
террасу! Он остановился у окна. Настенная лампа в гостиной освещала
раскрытый рояль, белую голову матери, ее четкий профиль. Какая мама
тоненькая и хрупкая, в лице ни кровиночки, даже губы совсем бледные, и
только в ярких карих глазах живость, и доброта, и затаенная грусть. Над
клавишами летают мамины руки. Пальцы едва касаются клавиш, а струны звучат,
как оркестр. Они так близки, мамины руки, что, если бы не было оконного
стекла, Володя мог бы до них дотронуться. Чего бы только он не совершил,
чтобы оградить маму от новых бед и несчастий!
Он сжал письмо. "Может быть, порвать - скрыть от мамы страшное
известие?.. Нет, это невозможно, она узнает по глазам".
Он продолжал стоять у окна. Продлить хоть на несколько минут отдых
матери, ее покой. Никогда он еще так нежно не любил мать, как теперь, после
смерти отца. Володя видел, с каким мужеством она затаила в себе горе,
сделала все, чтобы дети меньше ощущали потерю отца, чтобы в доме не
чувствовалось гнетущего траура. Он понимал, каких душевных сил ей это
стоило.
И вот снова...
В гостиную вбежала Маняша. Мама что-то у нее спрашивает, вынула из-за
корсажа часы и покачала головой. Видно, тревожится, что так долго нет его,
Володи. Нет, он не зайдет в дом, пока она не кончит играть.
Мария Александровна пробежалась пальцами по клавишам и медленно
опустила крышку рояля.
Володя вошел в переднюю.
- Это ты, Володюшка? Что так поздно? - окликнула его Мария
Александровна.
- Я был у Веры Васильевны, мамочка, - говорит он скороговоркой,
проходя в гостиную и приглаживая обеими руками непослушные кудри на голове.
- Почему ты решил заглянуть к ней? Она же вчера вечером была у нас.
- Мы беседовали о петербургских арестах. В столице раскрыто покушение
на царя.
- Опять покушение? - спросила Мария Александровна, вспомнив, что шесть
лет назад в симбирских церквах целый день колокола били в набат по случаю