Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
26 >
глазах и в постоянной тревоге о заработке. Страшный добряк, очень деликатный, он никогда громко не разговаривал, не кричал и не ругался. Мать он не только любил, но и подчинялся ей во всем. Я помню, как садились они друг против друга и мать многозначительно говорила: -- Ну? -- Ну что, ну? -- говорил он. -- Ну выкладывай. -- Так утром, как только вышел я из квартиры, я встретил на лестнице Мирона Яковлевича. Так, -- говорю я ему, -- Мирон Яковлевич, когда я смогу зайти к вам? -- Так, -- говорит он мне, -- когда хотите. Так, -- я говорю, -- когда вы будете дома? Так, -- он говорит мне, -- в шесть часов. Так, -- говорю я, -- в шесть часов я еще не приду, я буду у Раухвергера. Так, -- он говорит мне, -- а зачем вам Раухвергер?.. -- Мама спокойно и внимательно выслушивала этот бесконечный монолог, иногда утвердительно кивала головой, а иногда произносила: "Ай!" -- и это значило, что она не одобряет. Она была женщиной необыкновенной проницательности, и никто не мог сказать при ней ни слова лжи. Словно зная силу своих глаз, она любой рассказ выслушивала молча и опустив глаза, но если кто отваживался как-то приукрасить повествование, она только на короткий миг поднимала глаза, и это производило впечатление ошеломляющее -- человек сконфуженно умолкал. Силе ее проницательности я сам удивлялся бесконечно. Впрочем, может быть, в моих случаях и особой проницательности не требовалось, достаточно было одной наблюдательности. Пробегав вместо школы, где придется (такие прогулки в Одессе назывались "править казенку"), я, как ни в чем не бывало, в положенное время возвращался домой. Кинув на меня один только взгляд, мама спрашивала: -- Разве ваша школа в парке? Или: -- Вы занимались сегодня на Ланжероне? Я всегда недоумевал, откуда она знает о моих похождениях? Я считал ее сродни Нату Пинкертону, Шерлоку Холмсу и Нику Картеру -- тогдашним любимым героям мальчишек. И не догадывался, что она просто замечала траву на моих