Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
27 >
брюках и песок в рантах моих ботинок. От детей она требовала уважения к старшим, не напрасно видя в этом прочные основы мира. В нашем доме висел портрет деда, хотя со времени своевольной женитьбы отца он у нас не бывал и к себе не пускал. Но портрет его висел на почетном месте. Была у нас старенькая бабушка. По сегодняшним масштабам она была дважды мать-героиня. Дети ее, хоть и не достигли того же высокого уровня, но тоже были матери-героини и отцы-молодцы. Поэтому бабушка уже не могла разобраться в своем многочисленном потомстве. Но мы должны были каждый год в день ее рождения приходить к ней с поздравлениями. Мы собирались во дворе дома, где она жила, и неосведомленный человек мог подумать, что это большая перемена в школе -- столько нас было. Мы входили в комнату по одному. Меня, как самого смелого, посылали первым. Я открывал дверь и входил к бабушке. Она сидела на кровати, старенькая -- ей было уже за девяносто, -- и ласковыми глазами смотрела на вошедшего. Я останавливался на значительном расстоянии и произносил заученную фразу: "Бабушка, поздравляю вас с днем рожденья". Старческая улыбка озаряла ее морщинистое лицо, и она тихо спрашивала: -- Ты чей? -- Я Манин, -- говорил я. -- Ах, Манин. Вот тебе конфетка. Другой в зависимости от принадлежности отвечал: "Я Сонин" -- и огромный пакет конфет к концу этой церемонии опустошался. Как все одесские дети, в положенный срок я начал свое образование в частном коммерческом училище Файга. Прием в это училище был открыт круглый год, и в коридорах всегда толпились семьи абитуриентов. Отцы ходили по пятам за директором, матери уговаривали соседок отдать в школу свое чадо. А чада тем временем играли неподалеку в орлянку. В училище Файга еврейских ребят принимали пятьдесят процентов от общего числа учащихся. Система была несложная, но выгодная: каждый еврей подыскивал для своего сына "пару", то есть русского парнишку, и платил за