Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
31 >
а я соло отвечал:
"На зеленой веточке
Весело я жил,
В золоченой клеточке
Буду век уныл", --
и особенность моего исполнения заключалась не столько даже в манере
пения, сколько в слезах, которые градом катились из моих глаз: мне было
мучительно жаль соловья. Слушатели поднимались со своих мест, подходили к
самой эстраде, восторженно и удивленно смотрели на рыдающего "соловья".
Я даю вам честное слово, что у меня тогда и мысли не было, что
когда-нибудь пение песен на эстраде будет моей профессией, но еще меньше я
мог предполагать, что слезы будут всегда подступать к горлу.
"...Напрасно старушка ждет сына домой,
Ей скажут -- она зарыдает..." --
сколько бы раз ни произносил я эти слова -- ком в горле перехватывал
дыхание Утесову, как когда-то маленькому Леде. Только теперь я научился
владеть собой и усилием воли сдерживать слезы: то, что нравилось в
маленьком мальчике, у взрослого может выглядеть сентиментально... И я
сдерживаюсь, но всегда жалею о том времени, когда я мог свободно отдаваться
чувству и не контролировать свои эмоции.
Помимо официальной "концертной деятельности" была у меня еще и
самодеятельность. Некто по фамилии Шатковский, сын очень богатых родителей,
был тем самым великовозрастным учеником у Файга, о котором я уже говорил.
Учиться он не хотел -- его тянуло совсем к другому. Он был необыкновенно
красив -- высокий блондин- с голубыми глазами, с точеным лицом и
очаровательным голосом. На гимназисток, приходивших к нам на вечера, он
производил неотразимое впечатление. Да что гимназистки! Даже мы, малыши,
все были поголовно влюблены в него -- столько было в нем обаяния.
Шатковский же покровительствовал мне, чем я немало гордился. Ему нравилась
моя страсть к музыке и мой звонкий голос.
И вот, обычно на больших переменах, он сажал меня к себе на плечо и
широким шагом ходил вокруг огромного зала. Во время этого шествия мы с ним