Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
32 >
на два голоса распевали "Круцификс":
"Кто слезы льет, к нему идите, он тоскует", --
пели мы, и по залу плыла величественная мелодия. В этой духовной музыке
было столько силы, что даже мальчишки, так склонные к шалостям и дракам,
замирали и с волнением слушали нас.
Я был в первом классе, а Шатковский в пятом. Мне казалось, что впереди у
нас еще много таких же счастливых дней. Но вдруг Шатковский исчез -- я это
переживал, как трагедию, я просто с ума сходил, ибо не было для меня ничего
прекраснее и желаннее на свете, чем музыка.
Через два года, когда я уже перешел в третий класс, Шатковский появился
снова. Оказалось, что за эти два года он успел побыть опереточным артистом,
имел успех на этом поприще, но вынужден был вернуться к Файгу, ибо отец
грозил лишить его наследства, если он не закончит школу.
Помимо плеча Шатковского, была у меня еще одна эстрадная площадка -- на
углу Дегтярной и Спиридоновской. Здание еврейского училища окружал высокий
и глухой железный забор. Его цементное основание образовывало небольшой
выступ, вроде завалинки. Обычно вечером, когда над Одессой черное небо
усыпалось звездами и в бледном свете газовых фонарей как-то призрачно
скользили прохожие, я устраивался на этой завалинке. И тут же меня окружала
мальчишеская "интеллигенция" Дегтярной улицы. Аккомпанируя себе на гитаре
-- в десять лет я уже бойко умел это делать, -- я пел песни, одну за
другой, и чаще всех "Раскинулось море широко". Эта песня только что
появилась и сразу покорила мое сердце. Я пел ее громко, не стесняясь.
Кстати говоря, тогда еще не было микрофонов и меня ничто не лимитировало. А
если вы думаете, что на Дегтярной акустика была хуже, чем в
филармонии-бирже, то вы очень ошибаетесь.
Слушатели были внимательны и сосредоточенны. Но иногда, в самом душевном
месте, когда певец с особым самозабвением отдавался мелодии и чувству,
открывалась калитка и из нее выходил убеленный сединами старец -- это был