Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
33 >
знаменитый писатель Менделе-Мойхер-Сфорим. Он шел прямо ко мне. Сквозь толстые стекла очков я видел ироничные улыбающиеся глаза. Ласковым старческим голосом он говорил: -- Молодой человек, не могли бы вы найти другой концертный зал для выступлений? -- Я умолкал, а величественный старец так же неторопливо удалялся. Слушатели у меня были строгие, неплохо умели петь сами -- при них фальшивить было нельзя. Меня слушали с удовольствием. Это я заключал по "гонорару" после концерта -- "артиста" вели в персидский магазин: пахлава, пирожное и вода с различными сиропами. Выбирай, что хочешь! Я ел пахлаву и запивал ее зельтерской с сиропом "смесь" -- запах свежего сена причудливо сочетался с ароматом лимонов. Ах как это было вкусно! Они угощали меня, ибо умели ценить песню. И вся эта церемония превращалась в празднование общей радости. Умоляю, верните мне и мое детство, и пахлаву, и зельтерскую с сиропом "смесь"! А если это вам дорого, то пусть будет сироп ванильный -- он дешевле. Детство! Может быть, оно потому так и прекрасно, что уходит навсегда... Был у меня и четвертый концертный зал: чудаковатый одесский парикмахер Перчикович отдохновение от своей прозаической профессии находил в созданном им духовом оркестре, куда он набрал ребят с соседних улиц. Без меня, конечно, не обошлось. Надудевшись у Перчиковича, я перешел в струнный оркестр Ярчука-Кучеренко, выступавший в иллюзионе. Иллюзион любит рекламу -- и фотография оркестра красовалась в витрине: каждый одессит мог видеть восьмерых его участников, но главное -- в верхнем правом углу четырнадцатилетнего гитариста. И был у меня еще один, уже совершенно необычный, но самый романтичный "концертный зал", гул которого сопровождал всю мою дальнейшую жизнь в песне, -- берег моря. А слушатели в этом "зале" -- рыбаки. Я бы сказал, что никто так не любил песню, как они. Они ее не просто слушали -- переживали. Песня была для них рассказом о человеческих страстях и судьбах и заменяла