Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
62 >
приподнятом, взвинченном состоянии. Я не мог с собой совладать -- меня распирало от счастья, от удовольствия, от гордости. Этому всему должен был быть какой-то выход -- иначе я мог бы взорваться. Выход нашелся в моих сольных выступлениях. Тут я чувствовал себя как рыба в воде, тут я был хозяином положения и море мне было по колено. И, боже мой, как стыдно теперь вспоминать, что я себе тогда позволял. Мои куплеты нравились публике и, выбегая на аплодисменты, я мог крикнуть: -- Довольно хлопать, хочу лопать! А зал гудел от одобрения, и я очень нравился самому себе: ну, как же, сказал в рифму! Одним словом, зрители и артист были равны друг другу. Но потом, когда я встречал кого-нибудь из "кременчугцев", я неизменно краснел. Тогда-то я понял, что чувство мучительного стыда -- самое сильное воспитательное средство. Впрочем, за искренность и молодость мне многое прощалось. Помню, в бенефис актера Саши Кяртсова (он был Востряк, но наоборот ему казалось живописнее), который играл обычно комические роли, а для бенефиса выбрал роль Наполеона, я играл доктора Антоммарки, который констатировал его смерть. Когда император после бурного предсмертного монолога об Аустерлице и Ватерлоо падал бездыханный и я, Антоммарки, послушав его пульс, сообщил: -- Скончался! -- на галерке какие-то девчонки, привыкшие видеть Сашу в комических ролях, хихикнули. Почувствовав в этом недоверие к моим словам, я ударил себя в грудь и крикнул: -- Ей-богу, скончался! В зале гомерический хохот. Эти выходки нравились и многим актерам -- меня похваливали, а я, не зная, что в меня вливают яд, развешивал уши. Но, к счастью, рядом были и требовательные друзья. Тот же Скавронский охотно взял на себя роль старшего товарища. И хотя ему несомненно доставляло удовольствие постоянно заботиться о новичке, которого он сам открыл, и мы вместе радовались моим первым удачам, но при случае он не стеснялся мне сказать и суровое слово