Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
64 >
были полны осознанной внутренней силы. В этом артистическом клубе крупная карточная игра велась в специальной, так называемой золотой комнате. Здесь на столе обычно возвышалась гора золотых монет, а люди напускным равнодушием прикрывали свой азарт. Нервные возгласы, растерянные лица, сосредоточенные взгляды, дрожащие руки, капли пота на склоненных лбах -- это была великолепная иллюстрация к тому, как "люди гибнут за металл". Мы, молодые актеры, часто забегали туда, не играть, нет, -- на что? -- а только посмотреть на этот своеобразный театр. Меня, между прочим, всегда забавляли алогичные фразы игорного жаргона: -- Мои деньги идут? -- спрашивал игрок, сделавший ставку последним. -- Раз они стоят, они идут. Или после очередного хода партнер спрашивал: -- Вы мне отвечаете? -- Раз я молчу, я отвечаю. В такой-то вот обстановке и увидел я однажды Мамонта Дальского. Чувствовалось, что его здесь знали и уважали: "Мамонт Викторович" звучало почти как "ваше превосходительство". В его облике было столько властного, львиного, что ему всегда уступали дорогу. Торопливо раздвинулись и теперь, пропуская к столу. -- Сколько в банке? -- спросил он. -- Пять тысяч, -- ответил крупье... В Херсоне Мамонт Дальский играл в трагедии Августа Стриндберга "Отец". Одна сцена, где с особенной яркостью проявились и его могучий темперамент и блестящая актерская техника, не могла не стать для молодого любознательного актера самой лучшей школой. Герой Дальского, ротмистр, вел ссору с женой, не повышая голоса, приличными светскими интонациями, но в последний момент терял над собой власть и, когда жена поворачивалась, чтобы уйти, внезапно хватал со стола зажженную лампу и бросал в нее. Этот контраст ошеломлял публику. Я тоже был потрясен. Несколько раз смотрел я этот спектакль, и лампа каждый раз пролетала в считанных сантиметрах от актрисы, никогда не задевая ее. Наверно, актриса волновалась, и однажды я услышал, как Дальский