Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
67 >
поздравляли. А суфлер по прозванию Пушок -- за коротко подстриженные усы -- сказал: -- В последний раз тебе говорю -- крестись и поезжай в Москву. Такая похвала суфлера много значила. С Колей Литвиным -- официальное имя Пушка -- все старались поддерживать дружеские отношения: от него, как от суфлера, многое зависело. Ведь каждые два дня шла новая пьеса и выучить всю РОЛЬ наизусть не было никакой возможности, а Литвин подавал реплики только премьерам. Дружеское расположение Коли означало, что роль на первых порах можно знать приблизительно. По молодости и неопытности я верил любому его слову. А по этим словам выходило, что со всеми великими актерами он на дружеской ноге. И не только с актерами. -- Иду это я в прошлом году в Москве по Кузнецкому с Колькой и встречаю Пашку и Мамонта. Идемте, говорят, выпить с нами в Трехгорном. Идем. Только свернули на Дмитровку -- в глаза нам Костя. "Стой, -- говорит, -- ты мне нужен". И стал меня уговаривать: переходи, мол, ко мне, довольно тебе в грязи там лежать. Такими речами завораживал новичков Пушок. Что Пашка, Мамонт и Костя -- это Орленев, Дальский и Станиславский, я догадывался. -- А Колька-то кто? -- спросил я его. -- Как кто? Император Николай II. Но суфлером и для премьеров Коля был ненадежным. Дело в том, что он был наркоманом, и актеры зависели от его настроения. В начале спектакля после изрядной дозы кокаина он весел, и на сцене царит оживление. Когда же к концу зелье переставало действовать и Коля засыпал, в будку то и дело посылали рабочего сцены будить суфлера. Однажды во время спектакля "Теща в дом -- все вверх дном" Пушок уснул, склонив голову на чахлую грудь. Помчались его будить. Литвин встрепенулся, схватил тетрадь, но с испугу выронил ее и все листки рассыпались в разные стороны. Пушок пополз их собирать. Актеры тем временем "творили" на сцене кто как мог. Несли несусветную ахинею, а иссякнув, умолкли и уставились на суфлерскую будку. Зрители