Леонид Утесов. Спасибо, сердце! -
92 >
об этом Назаренко? Не знаю. У него было достаточно осведомителей. Через полчаса Назаренко подошел ко мне и, пытаясь скрыть недовольство искусственной улыбочкой, сказал: -- Шо вы крутитесь у роте, шо вам у городе нема шо делать? У вас же там жинка! Пишлы бы! -- Нет. Уж лучше я отделением займусь, да и идти в город на один день неохота. -- Зачем на день, я вам записочку на неделю дам. Я сразу понял, что поцелуй руки Оксаны -- это увольнительная записка. Я стал пользоваться этим. Возвращаясь из города, я дожидался, когда Оксана выйдет на лестницу, подлетал к ней, "здравия желаю, госпожа подпрапорщица", рука, поцелуй и... увольнительная записка на неделю. Я торжествовал победу, а Оксане, наверное, влетало. Я был молод и этого не понимал. Сегодня я бы этого не сделал. Ах, бедная Оксана! Ей так хотелось, чтобы ей целовали ручку! А от Назаренко разве этого дождешься! Только и слышишь: -- И чего тебе издеся надо? А ну, марш отседова! Ах, Оксана, Оксана! Но если бы не было ни одного хорошего человека в офицерских погонах, то, может быть, и не было бы этой книги -- автор бы исчез. Полк, в котором я служил, квартировал в нескольких верстах от Одессы. Командиром нашей роты был подпоручик Пушнаренко. Подпоручик не очень высокое звание, вроде нашего сегодняшнего лейтенанта. Но если ты человек -- ты в любом звании останешься человеком. Так как в городе у меня были жена и дочка, то меня, естественно, всегда тянуло туда. До целования ручки прекрасной Оксаны получить увольнительную у Назаренко было не так-то просто. Но однажды я такую записку получил за подписью ротного командира Пушнаренко. Прошло слишком много лет, и за давностью события преступление, совершенное мною, уже ненаказуемо. Тем более, что перемены произошли немалые: нет той армии, тех людей, нет всего того, что уничтожила революция. Что же я сделал? Я вошел в комнату ротного командира, когда там никого не было, и стащил пустой бланк увольнительной записки. Когда моя