Иван Евдокимов. Левитан -
30 >
улыбающихся прохожих.
Они остановились. Облако походило на огромную лесную опушку с темными и
светлыми деревьями.
-- Зимний лес, -- шептал Саврасов. -- Ты гляди, гляди, мальчик, каждую
веточку можно разобрать. Форму всегда запоминай. Учись лепить форму. Кто
этого не умеет, тому, пожалуй, и восторг перед искусством не поможет.
Искусство -- это знания, знания и знания. Я тебя научу немногому, если ты
сам не будешь работать в мастерской, дома, на этюдах. Везде где придется.
Другой художник два часа в день поработает, ручки у него затекли, спина
болит, он лениво потягивается. Ну, а остальное время зад чешет. Художник --
это, брат, труд, сам труд. Еще неизвестно, кому труднее -- крючнику или
художнику.
-- Алексей Кондратьевич, -- крикнул кто-то из учеников, -- на конку
опоздаем! Вон уходит...
Саврасов кинулся опрометью.
И шел долгий теплый, солнечный день. На привале лежала груда верхней
одежды, работали в рубашках. Саврасов в жилете. Один Левитан не снял
пиджака, пряча под ним продранный локоть рубахи. Стояла какая-то особенная
тишина. Словно все вокруг затаилось и уж больше никогда не пошевелится.
Алексей Кондратьевич и Левитан не разлучались. Они ходили вокруг цветущих
дубов, точно около неведомого чуда. И Саврасов почему-то шепотом говорил:
-- Ты понимаешь всю мудрость природы... Не шелохнет... Нельзя... Она
охраняет цветение...
-- А когда дуб начнет отцветать, тогда будет непременно ветер, --
сказал Левитан.
-- Верно. Готовое семя понесет. И вырастут новые дубы, новые рощи. В
благостной этой тишине происходит созревание.
Они писали и рисовали дубы по одному, по два, над водой, на пригорке.
Левитан заглядывал в этюдник Саврасова. Алексей Кондратьевич недовольно
грозил кистью и сердито бормотал:
-- Ищи сам формы. Не подражай. Пускай будет у тебя хуже, но свое. Тем
же приемом работай, что и я, но по-своему. Глаз у каждого устроен различно.
Чувства одинаковые, общие, а все-таки с извилинками. Одно левитановское,