Иван Евдокимов. Левитан -
95 >
колыхающимися при ветерке бело-желтыми чашечками ненюфар, вбирая в себя
тысячи картин природы, Исаак Ильич переваливал с горки на горку, скрывался в
осоках, камышах, в хлебном поле, ложась на меже и подстерегая легковерную
птицу. Кажется, Веста уставала раньше. Она бежала около охотника, высунув
красный, как кусок семги, влажный язык.
-- Ах, Веста, Веста, -- укорял и жалел Левитан, -- ты мнoro бегаешь.
Собачий век восемнадцать лет. Год собачий равен пяти человеческим. Значит,
ты все-таки проживешь до девяноста, а я, может быть, половину только...
Они много разговаривали, считали до десяти, забавлялись. Птица часто
улетала в недоступную высоту. Белый дымок выстрела опаздывал. Веста неслась
на своих упругих, точно летучих ногах, возвращалась разочарованная. Ей
некого было подбирать, даже искать.
Переплетчиков привык к уходам Левитана и больше не беспокоился за
судьбу товарища. Веста прибегала первая домой и ложилась у крыльца,
измученная, худая, с подтянутыми боками, с завивающейся, полупросохшей
шерстью от долгого купанья в озерках и болотах.
-- Хозяйка, -- кричал Переплетчиков, -- поставьте самоварчик. Охотничий
конь прискакал -- значит, всадник у околицы. Пить будет до седьмого пота.
В Саввиной слободе была поздняя осень. Великолепный убор звенигородских
краев, пламенеющий, яркий, резкий, потухал. Надвигалось в природе то, чего
Левитан не любил. Художник начал готовиться к отъезду. Одна осенняя охота
привязывала Левитана к порядком надоевшей избе. Исаак Ильич пропадал
дотемна. Оставалось немного пороху и дроби. И он решил все расстрелять.
Однажды пошел такой безнадежный, беспросветный, надолго дождь, что
Левитан с досадой вернулся домой к полудню, промокший и озябший, из
ружейного дула пришлось выливать воду, и Веста жалобно и горько скулила,
дрожа и ежась. Только художник немного опомнился, как дверь отворилась, и в
избу вошел в черном плаще с капюшоном Каменев. Он до сих пор, чуждаясь и