Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
13 >
сельскохозяйственной продукцией, прежде всего хлебом, с Европой. Таким
образом, крепостное хозяйство теряет свой натуральный характер, становится
товарным, прибыльным - точнее, может стать таковым. У основной массы
помещиков появляется реальная возможность получить со своего хозяйства
деньги, которых, как известно, слишком много никогда не бывает...
Не случайно именно в это время возводятся замечательные усадьбы,
задаются роскошные балы, заводятся из ряда вон выходящие крепостные театры и
оркестры. Потребности поместного дворянства стремительно растут - и
удовлетворяются они, естественно, единственно возможным образом: за счет
крепостных. Барская запашка расширяется, пожирая крестьянские наделы;
барщина увеличивается, пожирая крестьянское рабочее время. Мало того,
помещики все в большей степени заставляют крепостных продавать часть своего,
крестьянского урожая в пользу барина, настойчиво вводя денежный оброк наряду
с натуральным.
Я думаю, что эффект бумеранга, производимый такой хозяйственной
политикой, ясен читателю без дальнейших пространных рассуждений: увеличивая
эксплуатацию крестьян сверх разумного предела, помещик подрывал крестьянское
хозяйство, а заодно, неизбежно, и свое собственное. Но столь же ясен должен
быть и другой вывод, столь же роковой для крепостной системы: соблюдая
"разумный предел", в ее рамках невозможно было увеличить производительность
своего хозяйства, придать ему товарный характер, добиться повышения
прибыли...
Получался, таким образом, заколдованный круг. Заявленный выше
марксистский тезис выглядит как будто совершенно справедливо - крепостное
право действительно превращалось в препятствие на пути нормального развития
хозяйства. Оно становится все более невыгодным - и прежде всего для самих
помещиков. Остается только объяснить, почему основная масса помещиков так
отчаянно, до последнего цеплялась за это невыгодное, застойное крепостное