Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
22 >
историков марксистского профиля и заставить их пойти на уступки. Очевидно,
по той же причине не попал он и на страницы сколько-нибудь значительных
художественных произведений. Сколько я ни вспоминал - пришло на ум только
несколько строк "Из воспоминаний рядового Иванова" Всеволода Гаршина,
писателя, который по лестной оценке одного из ведущих советских
литературоведов (право, они стоили историков) Г. Бялого, заслужил "законное
место в почетном ряду писателей-демократов" благодаря "страстному
гуманизму... горячей любви к своей замученной родине" и "искреннему
демократизму". Тем более не могу удержаться, чтобы не напомнить эти строки.
Речь в них идет о смотре, устроенном Александром II одному из полков,
направляющихся на театр военных действий в годы Русско-турецкой войны, в
ходе которой, по словам Г. Бялого, "царское правительство было меньше всего
заинтересовано, чтобы освобождать угнетенные народы; оно стремилось
утвердить свое влияние на Балканах и лицемерными фразами о сочувствии делу
славянской свободы обмануть общественное мнение". Приведу изображение
"страстным гуманистом" царя-"лицемера": "И он знал, что мы готовы были
умереть. Вокруг была пышная свита, но я не помню никого из этого
блистательного отряда всадников, кроме одного человека на сером коне, в
простом мундире и белой фуражке. Я помню бледное, истомленное лицо,
истомленное сознанием тяжести взятого решения. Я помню, как по его лицу
градом катились слезы, падавшие на темное сукно мундира светлыми, блестящими
каплями; помню судорожное движение руки, державшей повод, и дрожащие губы,
говорившие что-то, должно быть приветствие тысячам молодых, погибающих
жизней, о которых он плакал. Все это явилось и исчезло..."
Какая сила в настоящем, искреннем художественном слове! - да простит
меня читатель за этот банальный, наверное, восторг. В извинение мне может,
наверное, послужить то, что эти строки - так же, как и все, что писал