Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
38 >
настроение умов". Почему швейцарец, не имевший ни поместий, ни крепостных,
"содрогался", сказать очень трудно (если только за компанию с русским
дворянством).
Насчет "общего настроения умов" Криспин, пожалуй, погорячился, но то,
что подавляющее большинство дворян не разделяло намерений Александра I,
сомнению не подлежит. М. М. Сперанский, возвращенный императором в столицы,
но не участвовавший более в реформаторских замыслах Зимнего дворца, сообщал
в письме приятелю, что речь монарха в Варшаве в марте 1818 года, которую
поняли как свидетельство близящегося освобождения крестьян вызвала в Москве
"припадки страха и уныния". "Опасность, - продолжал он, - состоит именно в
сем страхе, который теперь везде разливается". Проще говоря, крестьяне,
услышав о том, что император хочет их освободить, легко поймут, что именно
помещики не дают ему это сделать. К чему могла привести подобная ситуация,
действительно страшно себе представить. Страшно, но не трудно, если
припомнить недавнюю для начала XIX века пугачевщину.
И все же русское образованное общество состояло далеко не из одних
сторонников сохранения крепостного права. Упирая на нравственную сторону
проблемы, военный губернатор Малороссии Н. Г. Репнин гордо провозгласил:
"Всяк... жертвующий собственным спокойствием и личными выгодами для пользы
общей может гордиться сею мыслею". Заявление Репнина особенно ценно, если
учесть, что ему было что терять. Как, впрочем, и графу М. С. Воронцову,
владельцу тысяч крепостных душ, человеку, принадлежавшему к элите
дворянского общества. Однако и он в 1817-1818 годах всерьез намеревался
приступить к освобождению своих крестьян. Видимо, граф хорошо понимал, что,
говоря словами П. А. Вяземского "Рабство - одна революционная стихия,
которую имеем в России, уничтожив его, уничтожим всякие пребудущие замыслы".
Иными словами, сохранение крепостного права - и бунт, а то и революция,
отмена его - и установление более или менее прочного гражданского мира. Друг