Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
54 >
воспитателей, местью или протестом за отсутствие у него нормального детства.
Тем более что вообще-то Александр Николаевич умел прекрасно владеть собой,
что он не раз доказывал и на охотах (однажды спас егеря, попавшего в лапы к
медведю), и во время покушений террористов, и во время тушения
многочисленных пожаров, случавшихся в Петербурге.
Так откуда же это бралось: шармерство и равнодушие к людям, острота
мысли и апатия? Чтобы нащупать один из возможных ответов, обратимся к
очередному наставлению-нотации, которыми Жуковский постоянно потчевал
царственного воспитанника. "На том месте, - говорил учитель, - которое вы со
временем займете, вы должны будете представлять из себя образец всего,
что
может быть великого в человеке". Представляете, читатель, что происходило
ежедневно, если не ежечасно? От наследника, сначала мальчика, потом юноши
постоянно требовали не просто хорошей учебы и приличного поведения, а
образцовости, эталонности во всем. Для ребенка, да и для взрослого, такой
груз неподъемен, психологически травмоопасен. Александр должен был всегда
быть настороже, в полной готовности захватить пальму первенства в учебе,
танцах, гимнастических упражнениях, светской беседе, и ни в чем не
ошибиться, не "засбоить". В юношестве стимулом для него была не столько
внутренняя потребность к лидерству, сколько тщеславие учителей и родителей,
а также благоприобретенное желание угодить взрослым, избежать выговора или,
еще хуже, разноса.
И дело здесь, конечно, не в природных качествах Александра, а в тех
установках, которыми руководствовались его воспитатели и ближайшее
окружение. Самые простые вещи - раздумья наедине с собой, желание
разобраться попросту, по-мальчишечьи с Виельгорским или Паткулем -
трактовались учителями и родителями как "апатия" или "гнусное чувство
мести". Понятно, что внешнее "ничегонеделание" отнюдь не означает