Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
8 >
крепостного крестьянина - то есть, христианина, подобия Божия - как
"крещеная собственность"...
И в то же время, по мере того, как крепостное право становится все
более всеобъемлющим и бесчеловечным, полностью подминая под себя
земледельца, дворянское "тягло" по отношению к государству все легчает и, в
конце концов, снимается вовсе. В 1762 году дворянство получает долгожданную
свободу. Манифест о вольности дворянской снимает с плеч его представителей
"тягло" обязательной службы, давая им самим возможность определить свою
судьбу, выбрать свои жизненный путь.
Казалось бы, можно только порадоваться тому, что в XVIII веке на Руси,
наконец, стали появляться относительно свободные люди. Но, как справедливо
заметил в свое время В. О. Ключевский, - и автор этой книги последовательно
развивает его мысль, - подобными действиями государство в корне искажало
саму идею "государева тягла", которое тянут все сословия во имя общего
блага. В самом деле, раньше дворянам давали землю и прикрепляли к ней
крестьян во исполнение обязательной и весьма обременительной службы
государству. Теперь же служба становится необязательной - многие помещики
после Манифеста 1762 года полностью посвящают себя хозяйственным делам, в то
же время за нее начинают платить деньги, как правило, достаточные для
обеспечения жизненных нужд служащих. Тем самым из государственной
необходимости крепостное право превращается в систему привилегий, причем
привилегий злостных, если вспомнить, что они покоились на рабском труде и
искажении человеческого облика основной массы населения. И, кстати, все это
было отлично понятно самому подневольному населению; когда пришла пора
отмены крепостного права, крестьяне искренне рассчитывали получить волю
наряду со всей, в том числе и барской, пахотной землей, исходя из того, что
помещикам она ни к чему - "господа Государю служат, и он им за это жалование
платит; с них и довольно...".