Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
88 >
внутри страны, одновременно превратился в одну из главных фигур на
европейской арене. Расширение сферы его деятельности, с одной стороны,
отвлекало его внимание от проблем внутренней жизни империи, а с другой -
заставляло постоянно соотносить экономические системы и социальные структуры
России и ведущих европейских государств и анализировать соотнесенное. Иными
словами, новое положение империи в Европе заставляло их вновь и вновь
возвращаться к мыслям о состоянии собственной страны. Ведь только от
верховной власти зависело решение насущных проблем государства, она (эта
власть) долго являлась единственной политической силой в империи, способной
реально оценивать и регулировать ситуацию в нужном направлении. Признавая за
самодержавием превалирующую (до определенного времени) силу, нельзя не
отметить ощутимого противоречия: эта сильная и по большей части умная власть
имела недоброе обыкновение делать неверные (или неуверенные) шаги в самые
критические моменты. Главной причиной такого противоречия было то, что в
такие моменты монархи начинали прислушиваться не к здравому смыслу и не к
законам естественного развития страны, а к инстинкту самосохранения, к
голосу династического интереса. Полное отождествление себя (как династии) и
государства начинало играть с ними злую шутку, что печально сказывалось на
состоянии империи.
Вообще же понятие монархической власти трудно определяемо. Видный
русский юрист С. А. Котляревский писал: "Положение монарха часто имеет
гораздо более глубокое историческое, чем юридическое обоснование. Правовые
определения этой власти... только поверхностный слой, который накинут на
веками отлагавшиеся плоды побед и поражений в борьбе с окружающими
социальными силами, на отпечатлевшиеся привычки, верования, чествования". На
языке юристов, всегда требующем пояснений, власть императора являлась
крайней, чрезвычайной, последней и безответственной.
Первое означало право крайних решений в минуту особой опасности,