Леонид Ляшенко. Александр II, или История трех одиночеств -
89 >
которой подвергается страна. Такие крайние решения зачастую выглядели
нарушением традиций, даже богохульством, но являлись необходимыми и, с точки
зрения верховной власти, единственно возможными. Говоря словами одного из
героев В. Гюго: "Да, я разорвал завесу алтаря, но я перевязал раны
страдающего отечества". Государю принадлежало и право чрезвычайных,
надправных решений там, где законы оказывались бессильны или несовершенны.
По выражению одного из толкователей этого положения, "давая законы,
Государь, очевидно, сам стоит выше законов, как его источник". Ему же
принадлежало право последних решений в делах государства, что давало
возможность устранить почву для внутригосударственных конфликтов, оставляя
последнее слово за монархом. В действительности это право иногда, напротив,
приводило к возникновению конфликтов, особенно в интересующем нас XIX веке.
Наконец, государю зачастую приходится принимать безответственные решения
(термин, как вы понимаете, не имеет ничего общего с легкомысленностью и
самодурством), что не только не упрощало его деятельности, а усугубляло
положение самодержца. Ведь безответственными эти решения были по отношению к
обществу, но совесть самого монарха и его религиозные убеждения требовали
строгого и нелицеприятного ответа.
Честно говоря, при всей видимой четкости юридических определений власти
венценосца мне больше по душе слова короля российских адвокатов Ф. Н.
Плевако, который, отчаявшись научно определить, что из себя представляет
власть монарха, сказал: "Не прикасайтесь к Помазаннику Божию... Бывают
минуты, когда Цари действуют подобно пророкам под высшим наитием Божества".
Или более прозаичное, но не менее точное замечание П. А. Столыпина: "Теория
скоро перешла в верование, верование в догмат, догматы же трудно опровергать
какими-либо рассудочными доказательствами". Не правда ли, эти слова более
точно выражают и искреннее уважение к царской власти, и умную растерянность