Арсений Гулыга. Кант -
53 >
Алкивиадом, а себя -- гением Сократа, его интуицией. Теперь, в
"Сократических достопримечательностях", Кант и Беренс как бы софисты,
носители казуистической учености, а сам он христианский Сократ. Подобно
своему великому предшественнику, который встал в оппозицию к просвещенным
афинянам, Гаман отрекается от просветительских постулатов. "Мы мыслим
слишком абстрактно" -- вот главная беда. Наша логика запрещает противоречие,
между тем именно в нем истина. Запрет противоречия -- это "отцеубийство
мысли". Дельфийский оракул назвал мудрейшим Сократа, который признался, что
он ничего не знает. Кто из них лгал -- Сократ или оракул? Оба были правы.
Главное для Гамана -- самопознание; здесь, по его мнению, разум
бессилен, знания -- помеха; помочь может только вера, основанная на
внутреннем чувстве. Под его пером Сократ превращается в иррационалиста,
провозвестника христианства: афинский философ хотел вывести своих сограждан
из лабиринта ученой софистики к истине, которая лежит в "сокровенном", в
поклонении "тайному богу". Таким видит Гаман и свой жребий. Канта подобная
перспектива -- сменить один лабиринт на другой -- воодушевить не могла. В
этом духе он высказался Гаману, в результате их отношения стали натянутыми.
И все же аргументы "северного мага" заставляли задуматься. Не мог не
размышлять Кант и над новой книгой Гамана "Крестовые походы филолога" --
сборником, центральное место в котором принадлежит эссе с несколько
необычным названием "Эстетика в орехе". Необычным было прежде всего само
слово "эстетика". Его ввел незадолго до этого Александр Баумгартен для
обозначения учения о красоте, которое для него было равнозначно теории
чувственного познания. Баумгартен, последователь Лейбница и Вольфа, считал
эстетическое, сферу чувств низшей ступенью познания. Гаман на первой же
странице своего эссе категорически утверждает противоположное -- все
богатство человеческого познания состоит в чувственных образах, выше образа