Арсений Гулыга. Кант -
54 >
ничего нет. Образ целостен, а "разрозненное -- порочно".
"Великолепная максима, -- говорил впоследствии по поводу этого афоризма
Гете, -- но руководствоваться ею нелегко. К жизни и к искусству она,
конечно, применима, но при обращении к слову, не относящемуся к поэзии, вряд
ли пригодна, ибо слово должно освободиться, обособиться, чтобы что-нибудь
говорить и значить. Человек, желающий утверждать то или иное положение, в
тот миг волей-неволей односторонен; нельзя что-либо утверждать, не расчленив
и не разрознив". Кант мог бы сказать примерно то же самое. И все же критика
абстрактного мышления, вольфианского культа односторонней систематики не
могла не привлечь его внимания.
Вольфианцев Гаман обвиняет в схоластике, в отрыве от жизни, от природы.
"Ваша убийственно лживая философия убрала с своего пути природу... Вы хотите
господствовать над природой, между тем вы связываете себя по рукам и ногам".
Мнящие себя господами оказываются на самом деле рабами. Когда подобная
инвектива, обращенная уже не к одной из философских школ, а ко всей
современной цивилизации, придет с другого конца Европы, она не оставит Канта
равнодушным. Гаман подготовил Канта к принятию Руссо.
Руссоистом Кант не стал; из своих занятий географией он вынес слишком
хорошие знания о жизни отсталых народов, чтобы ее идеализировать. "Метод
Руссо -- синтетический, и исходит он из естественного человека; мой метод --
аналитический, и исхожу я из человека цивилизованного... Естественным путем
мы не можем быть святыми... Аркадская пастушеская жизнь и излюбленная у нас
придворная жизнь -- обе одинаково пошлы и неестественны. Ведь истинное
удовольствие не может иметь место там, где его превращают в занятие". Эти
выдержки из черновых набросков 60-х годов свидетельствуют о достаточно
критическом отношении Канта к своему любимцу.
Помимо Руссо, Кант впоследствии называл еще Давида Юма в качестве
мыслителя, который помог ему пробудиться от "догматического сна".