Арсений Гулыга. Кант -
90 >
прославившему себя работами по философии искусства И.-Г. Зульцеру. И вот из
Берлина одно за другим пришли три письма. Первым откликнулся Ламберт.
Длинное его послание начиналось с сетований по поводу того, что наука
повсюду в загоне, все увлечены изящным искусством, студенты читают только
стихи и романы. Выйдя из стен университета, окунувшись в деловую жизнь, они
вынуждены переучиваться или, вернее, учиться заново. Он, Ламберт, озабочен
созданием печатного органа, где царил бы дух строгой научности, куда не
проникали бы сочинения, полные еретических мыслей и всего недозволенного.
Что касается диссертации Канта, то она превосходна. Возникают только
некоторые вопросы и возражения. Кант противопоставляет чувственное и
рассудочное знание; неужели они нигде не сходятся? Далее, проблема времени.
Она связана с теми изменениями, которым подвержены вещи. Если реальны
изменения, реально и время. То же самое относится и к пространству. Впрочем,
все это дело темное, но стремиться к абсолютной ясности не следует, всегда
должна оставаться некоторая неопределенность. И кажимость, если она
постоянна, Ламберт готов принять за истину. "Язык кажимости" может нас
обслуживать не хуже "языка истины".
Затем пришло письмо от Зульцера. Метр эстетики сообщал, что занят
изданием нового трактата об изящных искусствах, это мешает ему разобраться
до конца во всех тех "новых понятиях", которые содержит работа Канта. Эти
понятия представляются ему основательными и значительными. Только с одной
мелочью нельзя согласиться -- проблемой пространства и времени. Здесь
Зульцер стоит на позициях Лейбница и Вольфа, признававших подлинную
реальность продолжительности и протяженности. С нетерпением ждет он труда
Канта по метафизике морали. Его волнует вопрос, в чем состоит физическое и
психологическое отличие добродетельной души от порочной. Он сам начал было
размышлять над поставленным вопросом, столь важным для воспитания, да сейчас