Петр Петрович Вершигора. Люди с чистой совестью -
26 >
танка, который я хотел во что бы то ни стало заснять. Командир расстрелял
его в тот момент, когда танк развернулся на меня по открытому полю. Мне
все-таки удалось щелкнуть лейкой в тот миг, когда взрывом боеприпасов снесло
башню с танка. Через два дня я, к величайшему огорчению, уже снимал могилу
Алеева.
Солдаты любили меня и моих товарищей, хотя и не могли понять, что за
чудаки эти фотографы: "снимают карточки" для красноармейских книжек под
минометным огнем, а фрицев - когда они кусаются.
Я учился воевать.
6
Еще в начале 1942 года я часто стал задумываться над тем, что в этой
войне мне надо найти свое настоящее место. Я уже проверил себя под огнем,
обтерся среди командного состава и начал ловить себя на мысли, что страшно
хочется покомандовать самому.
До войны у меня было свое мерило в оценке людей. Совершенно не зная,
придется ли мне воевать, да и будет ли война и какой она будет, я, встречая
нового человека, старался представить его себе в военной обстановке.
Прищуривал глаза, смотрел на него и говорил себе: "А ну-ка, голубчик, как ты
будешь себя чувствовать на войне?" - и это помогало мне определить свое
отношение к людям. Это было как бы лакмусовой бумажкой, которая выявляла и
психологическую и, особенно, идейную "реактивность" людей, воспринимавшуюся
мною не только как умение гладко выступать с речами.
И вот наступил момент, когда нужно было выбрать и себе место на войне.
Я был тогда в странном званий интенданта второго ранга, но, однажды
попробовав свои способности на этом поприще, больше возвращаться к нему не
собирался. При одном воспоминании о дележе селедок на полтавском стадионе у
меня выступал холодный пот. "Вот к партизанам бы..." - часто подумывал я.
Ранней весной 1942 года я, попрощавшись с политотделом 40-й армии, в
сопровождении своего верного друга - фотографа и шофера Николая Марейчева,
отправился по орловским грязным дорогам в распоряжение отдела кадров