Петр Петрович Вершигора. Люди с чистой совестью -
79 >
было что-нибудь, Мудрый стремительно бросался исполнять его просьбу или
поручение. Вначале я не понимал причины этого, но однажды он рассказал мне,
что был в Красной Армии в одной из дивизий Юго-Западного фронта. С дивизией,
после неудачных боев в первые дни войны, он попал в окружение. Много
скитался по немецким тылам, несколько раз попадал в лагерь военнопленных,
бежал, снова попадал в плен, рискуя быть расстрелянным. Словом, немало
хлебнул он горя в немецком тылу, прежде чем прибиться к Ковпаку.
Как-то, вспоминая первые дни войны, горькие дни поражений и
отступлений, Мудрый, задумчиво пожевывая опавший багровый березовый лист,
говорил, как бы не замечая меня. Казалось, что он разговаривает сам с собой.
- Вот, думаю, как это могло быть, что эти же самые люди, которые с
Ковпаком воюют - да как воюют! - тогда задавали драпа? Дед Ковпак - он
понимает, что жизнь моя, может, в Госплане на счетах запланирована и во все
входящие-исходящие записана, занумерована, запечатана... Это же не шутка!
Это ж не пальто отдать, а все-таки жизнь! А жизнь, товарищ подполковник,
всего-навсего одна...
И он, опираясь на ствол березы, задумчиво смотрел вдоль просеки, по
которой сновали партизаны.
- Вот тут дело какое, - продолжал он. - Иду я, скажем, в бой, убьют
меня там или не убьют, но я знаю, что сзади меня сидят дед Ковпак и
комиссар, сидят и маракуют о моей жизни. О всех нас. Второй год мы
партизаним, и ни разу не было, чтобы Ковпак с комиссаром промах в своих
мыслях дали. Вот оно и понятно теперь, откуда у меня, у Кольки Мудрого,
смелость берется...
Сухая осенняя погода сменилась дождями, и в один из таких дней, когда
на стоянке в лесу мы мокли под проливным дождем, радисты, работавшие в любую
погоду, приняли приветственную телеграмму маршала Ворошилова.
У меня хранится фотография митинга, необычайного по своей обстановке.
Где-то недалеко от Днепра, в лесу, под деревьями с размокшей от дождя корой,